Весь этот год мы будем знакомить вас, дорогие наши читатели, с творчеством интересных писателей, поэтов, журналистов. Делиться с вами их мыслями, чувствами, настроениями. А начнем с чудесного новогоднего рассказа, который прислала нам наша коллега из Гагаузии Анна Харламенко.
В декабре Москва оказалась для меня слишком большой. Слишком яркой. Слишком громкой. Слишком холодной. Слишком чужой.
Я приехала из маленького южного городка — работать в важном ведомстве — и быстро поняла: адаптация будет сложной.
Зима в тот год въелась в Москву по-хозяйски. Мороз сковал мне руки, ноги и сердце. А город этого не заметил — он готовился к Новому году.
Столицу украшали щедро, ярко, ослепительно. Как сомнамбула бродила я по площадям и скверам, забывая дышать от восторга.
В моём городке главная ёлка скромна, как прилежная ученица, две гирлянды световые на всю территорию из-за скудности бюджета, а снег падает редко и тихо, почти извиняясь.
Здесь же всё было иначе. Снег не падал — он совершал государственный переворот. Ёлки величественны — и на каждом перекрёстке.
А свет… свет не для освещения, он для торжества. И его мириады!
Игрушки, гирлянды, шары, флажки, конфетти, инсталляции — всего много, дорого и слишком красиво.
Величие Москвы, праздничная суета, сила огней лишили меня внутреннего равновесия. Так бывает: чужая грандиозность заглушает простоту родного. Меня тянуло домой — к нашей скромной, почти наивной ёлочке. Московское изобилие поражало, но оставалось немного музейным для трогательной натуры.
К тридцать первому декабря я представляла собой странное существо: внешне целое, внутренне — опустошённое. Словно я сама себя аккуратно выскоблила ложкой. Осталась лишь тонкая, звенящая оболочка — как скорлупка от яйца, если его осторожно выдуть.
Я отказалась от приглашений коллег встречать Новый год вместе и в самую торжественную ночь, когда весь город, словно огромный сверкающий корабль, готовился к салюту, я ушла на отдалённую маленькую улочку.
Не к людям. К тишине. Но Москва, как выяснилось, тишину в праздники не выдавала — даже на дальней станции. Она выдавала гимн. Из света, льда и всеобщего ликования.
Я шла, запрокинув голову. Иллюминация была такой густой, что казалось — протяни руку и снимешь с воздуха позолоту, как паутину. Снег с неба на миг замер, но задорно скрипел под ногами. В воздухе пахло апельсинами — они висели прямо на ёлочных ветвях с гирляндами, протянутыми вдоль улицы. А возле каждого светофора возвышались ледяные фигуры. Присмотрелась и узнала сказочных персонажей: Царь Салтан, Русалка, Золушка с Принцем, Красная Шапочка, Морозко. Скульптуры искрились и наполняли сердце неожиданным теплом, хотя были созданы из самого холодного материала.
Меня настигла простая, неожиданная мысль: «Эта красота — теперь и моя». Город, который долго был набором сложных маршрутов и служебных задач, вдруг приблизился.
Мысли прервал снег. Пышный, лёгкий, новогодний. Он шёл так, как и должен идти снег в ночь на первое января — густо, важно, сказочно, стирая все прошлые тревоги.
И из этой белой стены возник ОН.
Не вышел, не пришёл, не прибежал — именно возник. Будто его сформировало само марево из снежинок, льда и искр от гирлянд.
Белое пальто. Синие глаза. Румяные щёки. Тёплый взгляд. Улыбка — не для приличия, а про запас. Показалось, что ожила одна из ледяных фигур.
Моя годами натренированная подозрительность сдалась без боя, решив: «Ладно, уж. Раз Новый год — пусть будет чудо».
Он ничего не сказал. Посмотрел на падающее небо, раскинул руки — и закружился. Прямо посреди тротуара. Вальсировал с метелицей, с улицей, с самим моментом. Это было настолько прекрасно в своей бессмысленности, что я замерла — как и ледяные персонажи вокруг.
Он протянул мне руку. И я вдруг… вложила в неё свою. Мы поплыли. Не по снегу — по внезапному ощущению, что мир не система, а танец. Не жизнь — а легенда.
Грусть смыло с души, как пыль. Тревоги отступили, как плохие актёры со сцены. Я улыбалась и ясно думала: «Год был трудным. Но — моим. Главное, видимо, принять его и обнять. На прощание».
Мы кружились над снежным покровом. А перед глазами мелькали картинки этого — моего года… Они были красочными.
— Как вы это делаете? — выдохнула я, когда мы остановились. Два запыхавшихся чудака в центре всеобщей торжественной спешки.
Он подмигнул. В уголках глаз — те самые лучики, которые рисует мороз на стёклах.
— Я же волшебник, — сказал он без тени пафоса. Как будто сообщил, что работает инженером-теплотехником. И достал из кармана петушка. Ярко-красного, гранёного, сахарного петушка на палочке.
В руках человека «из снега» кусочек детства смотрелся самым волшебным диссонансом на свете. Я рассмеялась — от восторга, от узнавания, от чувств, пузырящихся, как шампанское.
Это был пароль. Пароль в страну, где всё проще, легче и милее.
— Ну вот, — сказал он, и голос стал бархатным, до мурашек знакомым. — Принцесса-Несмеяна выдала настоящую улыбку. Квота выполнена.
Он шагнул назад, в завесу снега, и… растворился. Не ушёл — именно растворился. Осталась лишь искра в душе и тот самый петушок в моей немой руке.
Мир не изменился. Но стал проявляться иначе. Я увидела, что люди на улицах не бегут — они плывут к своему празднику. Что огни — не просто лампочки, а коллективное сияние, которым город греет сам себя. Что мороз не сковывает, а освежает.
А снег всё шёл и шёл. И казалось уже, что это не снег, а тихая, непрерывная овация всему, что только что случилось. И всему, что ещё может случиться…
Зазвонил телефон. Голоса коллег:
— Мы без тебя шампанское не откроем!
— Иду-у-у, — произнесла я. Согласие оказалось лёгким, как снежинка.
В метро обнаружила продолжение чуда. Вагон держал в руках много петушков — алых, сладких, весёлых. Они мигали в такт бегу огней за окном. Люди улыбались. Обменивались короткими пожеланиями:
«Работает», — с уважением подумала я. — «Система запущена».
На освещённой станции мелькнул Он. Тот самый. Уже с мешком… петушков. Раздавал их серьёзным дядям в шубах и уставшим тётям с авоськами. И все, принимая подарок, на миг становились детьми. Механизм был прост и гениален.
В первом же магазине я купила связку этих липких радостей. Пришла к коллегам и вручила им петушков. И произошло чудо почти государственного масштаба.
Солидные мужи, читавшие утром аналитические сводки, вдруг засучили рукава дорогих пиджаков и с азартом принялись грызть сахарные гребешки.
Дамы, обычно сдержанные, с хохотом вспоминали, как когда-то сами «отливали» таких петушков в формочках.
Комната наполнилась не просто смехом — созвучием сердец.
Тогда я поняла замысел волшебника. Он не дарил чудеса. Он дарил инструмент. Небольшой, липкий, алый инструмент по имени «Радость». И понимание, что его нужно немедленно передать дальше. Иначе растает в руках, оставив лишь сладкие грёзы.
Я не забывала родные места и часто летала домой. Но и Москва перестала быть чужой. Не тогда, когда я выучила её схему, а когда узнала её душу. Живёт она не только в кремлёвских звёздах. Она — в глазах, сердцах и поступках тех, кто, увидев одиночество, не проходит мимо.
Фото сгенерировано ИИ.